Неточные совпадения
— Поля! — крикнула Катерина Ивановна, —
беги к Соне, скорее. Если не застанешь дома, все равно, скажи, что
отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же шла сюда… как воротится. Скорей, Поля! На, закройся платком!
— Пойдем, пойдем! — говорит
отец, — пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя,
бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.
Отец поглядел в окно, увидал коляску, взял картуз и пошел на крыльцо встречать. Я
побежал за ним.
Отец поздоровался с дядей и сказал: «Выходи же». Но дядя сказал: «Нет, возьми лучше ружье, да поедем со мной. Вон там, сейчас за рощей, русак лежит в зеленях. Возьми ружье, поедем убьем».
Отец велел себе подать шубку и ружье, а я
побежал к себе, наверх, надел шапку и взял свое ружье. Когда
отец сел с дядей в коляску, я приснастился с ружьем сзади на запятки, так что никто не видал меня.
Зимними вечерами приятно было шагать по хрупкому снегу, представляя, как дома, за чайным столом,
отец и мать будут удивлены новыми мыслями сына. Уже фонарщик с лестницей на плече легко бегал от фонаря
к фонарю, развешивая в синем воздухе желтые огни, приятно позванивали в зимней тишине ламповые стекла.
Бежали лошади извозчиков, потряхивая шершавыми головами. На скрещении улиц стоял каменный полицейский, провожая седыми глазами маленького, но важного гимназиста, который не торопясь переходил с угла на угол.
— По-моему, господа, по-моему, вот как было, — тихо заговорил он, — слезы ли чьи, мать ли моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение — не знаю, но черт был побежден. Я бросился от окна и
побежал к забору…
Отец испугался и в первый раз тут меня рассмотрел, вскрикнул и отскочил от окна — я это очень помню. А я через сад
к забору… вот тут-то и настиг меня Григорий, когда уже я сидел на заборе…
Григорий же лепетал тихо и бессвязно: «Убил…
отца убил… чего кричишь, дура…
беги, зови…» Но Марфа Игнатьевна не унималась и все кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в окне свет,
побежала к нему и начала звать Федора Павловича.
Наконец он так решительно отстранил Януша, что тот не посмел более надоедать ему;
отец повернул в боковую аллею, а я
побежал к калитке.
Солдат пошел со мной, да так скоро, что я
бегом за ним не поспевал. Вот пришли мы в свой дом. Солдат помолился богу и говорит: «Здравствуйте!» Потом разделся, сел на конник и стал оглядывать избу и говорит: «Что ж, у вас семьи только-то?» Мать оробела и ничего не говорит, только смотрит на солдата. Он и говорит: «Где ж матушка?» — а сам заплакал. Тут мать подбежала
к отцу и стала его целовать. И я тоже взлез
к нему на колени и стал его обшаривать руками. А он перестал плакать и стал смеяться.
Священник пошел нетвердыми стопами домой ковыряя в зубах какой-то щепкой. Я приказывал людям о похоронах, как вдруг
отец Иоанн остановился и замахал руками; староста
побежал к нему, потом — от него ко мне.
Они рассказывали о своей скучной жизни, и слышать это мне было очень печально; говорили о том, как живут наловленные мною птицы, о многом детском, но никогда ни слова не было сказано ими о мачехе и
отце, — по крайней мере я этого не помню. Чаще же они просто предлагали мне рассказать сказку; я добросовестно повторял бабушкины истории, а если забывал что-нибудь, то просил их подождать,
бежал к бабушке и спрашивал ее о забытом. Это всегда было приятно ей.
— Мачеха меня не любит,
отец тоже не любит, и дедушка не любит, — что же я буду с ними жить? Вот спрошу бабушку, где разбойники водятся, и убегу
к ним, — тогда вы все и узнаете…
Бежим вместе?
Когда Надежда Васильевна проходила по столовой, до нее донеслись чьи-то отчаянные крики: она не узнала голоса
отца и
бегом бросилась
к кабинету.
— Как же это так… скоро… вдруг, — говорила растерявшаяся Марья Степановна. — Верочка,
беги скорее
к отцу… скажи… Ах, чего это я горожу!
Между прочим, она успела рассказать, что
отец ее сегодня, еще чем свет,
побежал к «покойнику», как называл он генерала, узнать, не помер ли он за ночь, и что слышно, говорят, наверно, скоро помрет.
Хорошо знала она местность. Выбежав на широкий двор, бросилась было
к воротам, но в зачинавшемся уже рассвете увидала, что там на лавочке сидит караульный… В сад
побежала, там ни души. Она дальше и дальше.
Бежит, не переводя духа, и назади сада, вблизи Кириллиной пасеки, перелезает через невысокий плетень, а потом по задам возле длинного ряда крестьянских овинов
бежит к попу на край деревни. На него одного вся надежда ее. Подбежав
к дому
отца Прохора, она крепко постучалась в окно.
Бегать он начал с двадцати лет. Первый
побег произвел общее изумление. Его уж оставили в покое: живи, как хочешь, — казалось, чего еще нужно! И вот, однако ж, он этим не удовольствовался, скрылся совсем. Впрочем, он сам объяснил загадку, прислав с дороги
к отцу письмо, в котором уведомлял, что
бежал с тем, чтобы послужить церкви Милостивого Спаса, что в Малиновце.
И
бегом побежал к дому
отец Харисаменов, сверкая голыми пятками. Став в калитке, окликнул он лихо подкатившего Петра Степаныча...
Меж тем, Наиной осененный,
С Людмилой, тихо усыпленной,
Стремится
к Киеву Фарлаф:
Летит, надежды, страха полный;
Пред ним уже днепровски волны
В знакомых пажитях шумят;
Уж видит златоверхий град;
Уже Фарлаф по граду мчится,
И шум на стогнах восстает;
В волненье радостном народ
Валит за всадником, теснится;
Бегут обрадовать
отца:
И вот изменник у крыльца.
Мария,
Беги, пади
к его ногам,
Спаси
отца, будь ангел нам...
Он очень низко кланялся
отцу, прикасаясь рукой
к полу, и жаловался на что-то, причем длинная седая борода тряслась, а по старческому лицу
бежали крупные слезы.
В нашей детской говорили, или, лучше сказать, в нашу детскую доходили слухи о том, о чем толковали в девичьей и лакейской, а толковали там всего более о скоропостижной кончине государыни, прибавляя страшные рассказы, которые меня необыкновенно смутили; я
побежал за объяснениями
к отцу и матери, и только твердые и горячие уверения их, что все эти слухи совершенный вздор и нелепость, могли меня успокоить.
Милая моя сестрица была так смела, что я с удивлением смотрел на нее: когда я входил в комнату, она
побежала мне навстречу с радостными криками: «Маменька приехала, тятенька приехал!» — а потом с такими же восклицаниями перебегала от матери
к дедушке,
к отцу,
к бабушке и
к другим; даже вскарабкалась на колени
к дедушке.
— Все это так и есть, как я предполагал, — рассказывал он, вспрыгнув на фундамент перед окном, у которого работала Лиза, — эта сумасшедшая орала, бесновалась, хотела
бежать в одной рубашке по городу
к отцу, а он ее удержал. Она выбежала на двор кричать, а он ей зажал рукой рот да впихнул назад в комнаты, чтобы люди у ворот не останавливались; только всего и было.
Возьмет Гловацкий педагога тихонько за руку и ведет
к двери, у которой тот проглатывает последние грибки и
бежит внушать уравнения с двумя неизвестными, а Женни подает закуску
отцу и снова садится под окно
к своему столику.
Александра как будто стерегли. Он тихо отворил дверь, в сильном волнении, на цыпочках, подошел
к дивану и тихо взял за руку —
отца Лизы. Александр вздрогнул, отскочил, хотел
бежать, но старик поймал его за фалду и посадил насильно подле себя на диван.
А здесь юнкер склоняет невинную Лиму
к побегу из родительского дома. Здесь самое бегство. А это вот — критическое положение: разгневанный
отец догоняет беглецов. Юнкер малодушно сваливает всю беду на кроткую Лиму.
Самое большое, чем он мог быть в этом отношении, это — пантеистом, но возвращение его в деревню, постоянное присутствие при том, как старик
отец по целым почти ночам простаивал перед иконами, постоянное наблюдение над тем, как крестьянские и дворовые старушки с каким-то восторгом
бегут к приходу помолиться, — все это, если не раскрыло в нем религиозного чувства, то, по крайней мере, опять возбудило в нем охоту
к этому чувству; и в первое же воскресенье, когда
отец поехал
к приходу, он решился съездить с ним и помолиться там посреди этого простого народа.
— Да что, святой
отец, — вступился тут Мартемьян, — словно ты
к допросу его взял! Если ты об вере радеешь, так не спрашивай, от какой причины в твое стадо овца
бежит, потому как тебе до эвтого дела касательства нет.
К отцу побежала, — с
отцом разговор
Меня успокоил, родные!
— И
к чему я спешила, не понимаю! Мы, девушки, так глупы и ветрены… Бить нас некому! Впрочем, не воротишь, и рассуждать тут нечего… Ни рассуждения, ни слезы не помогут. Я, Сережа, сегодня всю ночь плакала! Он тут… около лежит, а я про тебя думаю… спать не могу… Хотела даже
бежать ночью, хоть в лес
к отцу… Лучше жить у сумасшедшего
отца, чем с этим… как его…
Если ее побили, если оскорбили ее достоинство, то почему она
бежала не
к отцу, не
к экономке… наконец, не ко мне, который для нее был все-таки близок?
Мы сидели за чаем на палубе. Разудало засвистал третий. Видим, с берега
бежит офицер в белом кителе, с маленькой сумочкой и шинелью, переброшенной через руку. Он ловко перебежал с пристани на пароход по одной сходне, так как другую уже успели отнять. Поздоровавшись с капитаном за руку, он легко влетел по лестнице на палубу — и прямо
к отцу. Поздоровались. Оказались старые знакомые.
Попал с ним Данилка
к «Яру», потом на
бега, а там закружил с прожигателями жизни и аферистами. Поймали его на унаследованной им от
отца скаредности и жадности
к наживе.
Так, государь,
отец наш. Мы твои
Усердные, гонимые холопья.
Мы из Москвы, опальные,
бежалиК тебе, наш царь, — и за тебя готовы
Главами лечь, да будут наши трупы
На царский трон ступенями тебе.
Учитель исчез из церкви, как только началась служба, а дьякон
бежал тотчас, как ее окончил.
Отцу Савелию, который прилег отдохнуть, так и кажется, что они где-нибудь носятся и друг друга гонят. Это был «сон в руку»: дьякон и Варнава приготовлялись
к большому сражению.
Встанете утром, помолитесь и думаете: а ведь и я когда-то"бреднями"занималась! Потом позавтракаете, и опять: ведь и я когда-то… Потом погуляете по парку, распорядитесь по хозяйству и всем домочадцам пожалуетесь: ведь и я… Потом обед, а с ним и опять та же неотвязная дума. После обеда
бежите к батюшке, и вся в слезах: батюшка!
отец Андрон! ведь когда-то… Наконец, на сон грядущий, призываете урядника и уже прямо высказываетесь: главное, голубчик, чтоб бредней у нас не было!
Тем не менее сцена эта позабавила деда, и первыми словами его на крыльце
к отцу было: «Как ты, брат, прытко
побежал!
Так как
отец большею частию спал на кушетке в своем рабочем кабинете, или был в разъездах по имениям, то я знал, что мама не только одна в спальне на своей широкой постели, но что за высокими головашками последней под образами постоянно горит ночник. Когда мною окончательно овладевал восторг побежденных трудностей, я вскакивал с постели и босиком
бежал к матери, тихонько отворяя дверь в спальню.
Потом дни через два
отец свозил меня поудить и в Малую и в Большую Урему; он ездил со мной и в Антошкин враг, где на самой вершине горы бил сильный родник и падал вниз пылью и пеной; и
к Колоде, где родник
бежал по нарочно подставленным липовым колодам; и в Мордовский враг, где ключ вырывался из каменной трещины у подошвы горы; и в Липовый, и в Потаенный колок, и на пчельник, между ними находившийся, состоящий из множества ульев.
— На! — закричал он, всовывая мне в руки деньги, — на! возьми их назад! Я тебе теперь не
отец, слышишь ли ты? Я не хочу быть теперь твоим папой! Ты любишь маму больше меня! так и ступай
к маме! А я тебя знать не хочу! — Сказав это, он оттолкнул меня и опять
побежал по лестнице. Я, плача, бросилась догонять его.
Это была бабушка, ослепшая от слез после
побега моего
отца из аула. Бабушка протянула ко мне слабые старческие руки и стала водить пальцами по моему лицу, ощупывая каждую черту. Ее лицо, вначале бесстрастно-внимательное, какими бывают лица слепых, вдруг озарилось светом, счастливой улыбкой. Из незрячих глаз полились слезы. Она обхватила руками мою голову и, прижав ее
к своей иссохшей груди, восклицала, подняв угасший взгляд
к небу...
Мой
отец первым кинулся
к Кериму. За ним
бежали оба денщика. Мое сердце замерло. Но Керим уже стоял на подоконнике.
— Бедный
отец!
Беги к нему, Люда, скажи ему, что я жива, здорова!
Далее она упоминала, что несчастия, доселе преследовавшие ее, препятствовали ей занять принадлежащий ей престол: ссылка в Сибирь была первым препятствием, затем ее отравили, и приверженцы принцессы долгое время отчаивались за ее жизнь, наконец она
бежала к родственнику своего
отца, казацкого гетмана, и теперь, соединясь в Венеции с князем Карлом Радзивилом, ожидает в Рагузе султанского фирмана.
Горбун хотел
бежать домой, но
отец крепко держал его за плечо и, наклонив голову, шаркал по песку ногами, как бы прислушиваясь
к шороху и скрипу, едва различимому в сердитом крике рабочих.
— Да; пойду оденусь, — сказал
отец, встал из-за стола и пошёл
к дому; спустя минуту Илья
побежал за ним, догнал его на крыльце.
Рыбная ловля располагает
к благодушию: в Архангельской губернии; для того чтобы на удочку попалась большая рыба, ловят маленькую, секут ее и приговаривают: «Пошли
отца, пошли мать, пошли тетку, пошли дядю…» Всего вольнее — на охоте, среди леса; на Севере очень длинны заговоры на ловлю горностаев, векш, настойчиво заговаривают
бег зайца.
— Знамя! — и бросилась
бежать во внутренность дома. Явившись в цветнике, она остановилась перед собеседниками, как преступница.
Отец сурово посмотрел на нее; убийственный взор его говорил: ты не швейцарка! Видно было, что Роза собиралась плакать; но черноволосый мужчина быстро и крепко схватил ее за руку и увлек за собою. У тына,
к стороне рощи, была калитка. Могучею рукою распахнул он калитку и, втолкнув в нее девушку, сказал ей...
— Да княжну-то, как она вчера вечером
бежать к Бомелию хотела с суженым своим повидаться, нянька, старая карга, накрыла да прямиком
к отцу.
В самой отдаленной и даже темной комнате, предназначенной собственно для хранения гардероба старухи, Юлия со слезами рассказала хозяйке все свое горькое житье-бытье с супругом, который, по ее словам, был ни более ни менее, как пьяный разбойник, который, конечно, на днях убьет ее, и что она, только не желая огорчить папеньку, скрывала все это от него и от всех; но что теперь уже более не в состоянии, — и готова
бежать хоть на край света и даже ехать
к папеньке, но только не знает, как это сделать, потому что у ней нет ни копейки денег: мерзавец-муж обобрал у ней все ее состояние и промотал, и теперь у ней только брильянтовые серьги, фермуар и брошки, которые готова она кому-нибудь заложить, чтоб только уехать
к отцу.